Подводный мир
Рассылка
Библиотека
Новые книги
Ссылки
Карта сайта
О нас



Пользовательского поиска







предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава вторая. Глубинное опьянение

Первое лето на море с аквалангом прочно запечатлелось в нашей памяти. Это было в 1943 году, в разгар войны, в оккупированной противником стране, но мы настолько увлеклись нырянием, что не обращали внимания на необычные обстоятельства. Мы жили на вилле Барри: Дюма, Тайе с женой и ребенком, кинооператор Клод Хульбрек с женой, наконец, мы с Симоной и наши двое малышей. Часто гостил у нас вместе с женой наш старый друг Роже Гари, директор марсельской фабрики красителей. В глазах оккупантов мы должны были казаться довольно унылой компанией отдыхающих.

Не так-то легко было насытить двенадцать голодных ртов, Тайе отправился в деревню и привез пятьсот фунтов сушеных бобов, которые мы сложили в углехранилище и ели на завтрак, ленч и обед, лишь изредка изобретая что-нибудь для разнообразия. Ныряльщики тратят больше калорий, чем рабочие горячих цехов. Нам удалось получить рабочие карточки первой категории, что давало нам несколько граммов масла и сравнительно большой паек хлеба. Мясо было редкостью. Рыбы мы ели мало, так как рассчитали, что при нашем ослабленном состоянии подводная охота повлечет за собой больший расход калорий, нежели сможет возместить наш улов.

За это лето мы пятьдесят раз ныряли с аквалангом. Однако чем больше мы привыкали к нему, тем больше опасались внезапной катастрофы. Этому научили нас неудачи с насосом Фернеза. Дело шло слишком благополучно. Инстинкт подсказывал нам, что невозможно так запросто покорить океан. Каждый день Дюма, Тайе и меня подстерегала в глубинах непредвиденная западня.

Друзья на берегу выслушивали наши отчеты из подводного мира с безразличием, приводившим нас в бешенство. Пришлось обратиться к фотографии, чтобы иметь возможность показать виденное нами. Поскольку мы постоянно находились под водой в движении, мы сразу же начали с кино. Первой нашей съемочной камерой был престарелый "Кинамо", приобретенный мною за двадцать пять долларов. Папаша Хейник, венгерский беженец, изготовил для него замечательную линзу; Леон Веш, машинист торпедного катера "Марс", - водонепроницаемый футляр. В связи с военным временем было невозможно раздобыть тридцатипятимиллиметровую пленку. Мы накупили пятидесятифутовые катушки ленты к "Лейке" и склеивали ее до нужной длины в темной комнате.

Одним из мест наших съемок был остров Планье, лежащий на главном рейде Марселя: на этом острове находился знаменитый маяк, который отступающие немцы разрушили в 1944 году. Около Планье затонул на предательской скале английский пароход "Дальтон", водоизмещением в пять тысяч тонн. Нос судна лежал на глубине пятидесяти футов, откуда скала спускалась круто вниз.

Интересна судьба этого судна. Будучи зафрахтован греческой компанией, "Дальтон" вышел из Марселя в сочельник 1928 года с грузом свинца. Судно устремилось к маяку Планье, словно москит к лампе, врезалось в остров и пошло прямиком ко дну. Смотрители маяка спустились по скалам к воде и спасли всю команду. Они сообщили потом, что все спасенные были пьяны, начиная от юнги и кончая капитаном. Праздничное настроение одолело их всех без различия.

Мы заручились разрешением администрации маяка и высадились на острове, привезя с собою акваланги, остроги, самострелы, кинокамеры, воздушный компрессор и продукты. Служащие маяка жили в постоянном напряжении: каждый момент могли явиться немцы, чтобы взорвать маяк, либо английская подводная лодка с десантом.

Мы спустились по каменным ступеням в воду и подплыли к бушприту "Дальтона". Подступ к глубинам здесь затруднялся крутой скалой и неприятным ощущением в ушах. Бывает, что погружение вниз головой вызывает такое ощущение, словно вы превратились в забиваемый клин. Однако стоит глотнуть, как давление на барабанные перепонки пропадает и сразу восстанавливается хорошее самочувствие.

Мы проследовали мимо выступающего носа и вдоль искореженных бортов к покоробившейся палубе с разинутой пастью грузового трюма. Затем проникли в трюм, щуря глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте. Выстланный песком и листами железа, трюм напоминал глубокую шахту; в том месте, где переломился корпус, зияло громадное отверстие, открывающее вид на морскую пучину. Я повис в темном тоннеле, наблюдая, как из-за железных зубцов появляются мои товарищи. Выпускаемые ими пузырьки воздуха напоминали паровозные дымки.

В центре корабля переплетение стальных конструкций образовало своеобразные джунгли, в которых порхали синагриды. Под разрушенным мостиком мы обнаружили покрытое почти сплошным слоем маленьких ракушек главное рулевое колесо. Переборки были украшены геометрическими узорами в соответствии с расположением труб и приборов.

Мы находились на глубине ста футов, в еще не изведанной нами зоне. Внизу сквозь корпус, как сквозь трубу, виднелись части кормы, покоившиеся на песчаной банке. Надстроечная часть лежала на расстоянии тридцати футов от нас, неповрежденная, с обеими мачтами на своих местах.

Первоначально мы не собирались погружаться очень глубоко. Мы думали поплавать на глубине шестидесяти футов, но море манило нас все дальше и дальше вглубь. И вот мы очутились на чреватой опасностями глубине семнадцати саженей. Где проходит глубинный предел? Может быть, на дразнящем нас песчаном откосе между двумя половинами "Дальтона"? Мы решили, что будет лучше подняться наверх и обдумать эту проблему там.

А на острове нас ожидала другая, весьма тривиальная проблема - как прокормиться. Ныряльщику нужно съедать в день четыре фунта мяса. Тайе и Дюма взялись опровергнуть закон, гласящий, что добытая на подводной охоте рыба не может возместить тех калорий, которые затрачены на погоню за нею. Громадные морские судаки, плававшие вокруг носа "Дальтона", еще не были знакомы с охотниками. Они, казалось, только и ждали того момента, когда Дюма пронзит их острогой. Мы варили целые котлы густой похлебки. Для этого приходилось разрезать нашу добычу на части, но чистить ее мы избегали. Головы, глаза, мозг и внутренности придавали ухе совершенно особый вкус, какого не получишь от очищенной рыбы. Конечно, совсем не обязательно есть, скажем, рыбьи глаза, но зато, сохраняя, по примеру диких народов, всю требуху, мы получали замечательный навар.

Выловленные нами судаки относились к особенно крупному виду, известному под названием merou, который фактически не встречался на рыбных рынках Прованса, покуда за дело не взялись ныряльщики-спортсмены. Рыбаки видели этих здоровяков через смотровые трубы со стеклянным дном, но не могли поймать их в свои сети. Иногда merou клюют на удочку. Попав на крючок, они уходят в щель в скале и оказывают отчаянное сопротивление, крепко упираясь колючками в камень. Арабы пользуются следующим приемом: спускают к трещине осьминога и сильно дергают лесу; иногда это увенчивается успехом, чаще - нет. Есть еще хитрая уловка: вниз по леске спускают тяжелый грузик. Ударяя merou в нос, грузик заставляет рыбу на мгновенье ослабить свое усилие. Подтянув тут же лесу, можно выдернуть упрямца из щели, либо подтащить его на несколько дюймов. В случае нужды посылают несколько грузиков; терпеливая осада приносит обычно рыболову победу.

Одна из жертв Дюма задала ему немалую работу. Он выследил ее около "Дальтона". Merou развил стремительную скорость, словно понимая, чем ему грозит эта встреча. Он сохранял все время безопасную дистанцию, вне пределов досягаемости гарпунного ружья, и, наконец, рванулся в сторону своего убежища. Дюма решил использовать последний шанс и выстрелил. Гарпун пробил рыбину; она помчалась, таща за собой Диди на тросике. Внезапно merou нырнул под корпус судна. Дюма оказался в весьма неприятном положении: его скребло грудью о песчаное дно, а баллоны акваланга бились о железо. Необычная ситуация: рыба затащила человека в щель! Merou исчез из поля зрения: он тянул Дюма все дальше и дальше. В почти полной темноте Диди видел только пробковый поплавок на гарпунном тросике. Тут поплавок застрял, и рыбина оказалась как бы на якоре.

Дюма перерезал тросик и стал выбираться задним ходом, моля бога, чтобы проржавелый корпус выдержал удары баллонов акваланга. В железных листах над ним уже виднелось не мало дыр. Выкарабкавшись, наконец, Диди взвесил положение. Он решил все-таки попытаться добыть дерзкую рыбу: проник сверху внутрь корпуса и обнаружил свой поплавок в дыре с зазубренными краями. Едва Диди дернул трос, как взбешенная болью рыба рванула его за собой и снова затащила в лабиринт. Дюма двинулся вперед, перехватываясь руками вдоль троса, пока не нащупал гарпун.

Завязалась ожесточенная схватка в темноте, в тучах песка, взбитого извивающимися телами. В конце концов, Диди удалось овладеть положением и направить рыбину в сторону выхода. После этого ему оставалось только держаться за гарпун, как за руль, и merou помчал его через дыру на волю.

Нелегкий способ добывания рыбы - но мы были голодны!

...Мы всячески подбадривали самих себя, готовясь к неизбежному: предстояло опуститься к кормовой части "Дальтона", чтобы определить предел акваланга. И вот мы скользим вниз через громадное железное брюхо прямо в зловещую светлую пасть, за которой на глубине ста тридцати футов лежит в кристально чистой воде корма. Все здесь выглядело необычно. Предметы не отбрасывали тени. Повисшие в пространстве мачты, железные листы, даже люди казались в излучающемся отовсюду свете огромными и лишенными четких очертаний.

Доски кормовой палубы исчезли, обнажив переплетение стальных ребер и бимсов. Вместо знакомых нам зеленых и бурых водорослей - жесткий и колючий биологический покров. На квартердеке мы увидели что-то странно напоминающее ковенантскую арку, какую носят по улицам в дни церковных праздников. Арка оказалась кокпитом старой конструкции; над ним висел поломанный запасной штурвал, вокруг которого вился целый рой черных рыбок.

Мы нерешительно подплыли к перилам на корме и глянули вниз: мягкий песчаный откос терялся в смутной дали. Мы чувствовали себя так же хорошо, как на глубине пятидесяти футов. К этому времени у нас уже начало вырабатываться особое чувство глубины. Мы исходили из своих физических ощущений, стараясь не воображать несуществующих симптомов.

Прежде чем соскочить с кормы, мы инстинктивно "пощупали" воду, чтобы увериться, что она будет служить нам опорой, когда мы покинем корабль. И вот мы шагнули за борт и опустились на дно. Здесь мы увидели наполовину зарывшиеся в песок лопасти винта; все дно было изрыто его предсмертными конвульсиями. Мы двинулись дальше, оказавшись глубже, чем когда-либо ранее, но не чувствовали ничего необычного; только дыхание стало слегка затрудненным из-за повышенной нагрузки. Стоило поплыть несколько быстрее или попытаться поднять тяжелый предмет, как ритм дыхания нарушался.

Наконец мы направились к поверхности, протянув вдоль корпуса "Дальтона" тройную цепочку пузырьков, и вскоре очутились на скалистом склоне под каменной лестницей маяка Планье. Внезапно у меня помутилось в глазах, все закружилось в искрящемся вихре. Я уцепился за камень и зажмурился. Итак, море все-таки карало меня! Немного погодя я рискнул открыть глаза. Все было в полном порядке. На скале играли ленивые блики света. Мои товарищи исчезли. Я выплыл на поверхность и присел на каменную ступеньку. Средиземное море весело искрилось на солнце. Позже я узнал, что случившееся со мной связано с декомпрессией, во время которой к органам равновесия во внутреннем ухе приливает кровь, заставляя ныряльщика испытывать головокружение и видеть падающие звезды. Никакими осложнениями это не грозит.

Уже в первое лето мы неоднократно ныряли без каких-либо осложнений на глубину до двадцати саженей, и Дюма не сомневался, что акваланг допускает еще более глубокое погружение. Он решил провести под тщательным контролем экспериментальное погружение, чтобы установить предел. Мы исходили из того, что пребывание Дюма на глубине будет достаточно коротким и можно не бояться приступа кессонной болезни.

Мы уже знали кое-что об этой болезни из трудов пионера ее изучения Поля Берта, работавшего в конце 1870-х годов, и из дальнейших исследований английских и американских физиологов. Кессонная болезнь - бич ныряльщиков. Весьма мучительная, она подчас влечет за собой инвалидность, а то и смерть. Впервые медицина столкнулась с ней на строительстве Бруклинского моста, где землекопы рыли выемки для мостовых устоев в шахтах, осушаемых сжатым воздухом.

Болезнь эта связана с тем, что человек, находящийся под давлением, вдыхает молекулы азота - неактивного газа, который составляет семьдесят восемь процентов нашей атмосферы. Азот не выделяется целиком обратно при выдохе, а растворяется в крови и в тканях. Когда ныряльщик переходит в область пониженного давления, понижается и растворимость азота: он начинает собираться в пузырьки. Это напоминает то, что мы наблюдаем, открывая бутылку шампанского: там углекислый газ, находившийся до этого под давлением, бурно выделяется, как только выскочит пробка. Аналогичный процесс происходит в организме ныряльщика. В легких случаях человек отделывается ломотой в суставах. В тяжелых случаях пузырьки азота могут закупорить кровеносные сосуды, повредить нервные узлы и даже вызвать смерть вследствие закупорки сердечных сосудов.

В один из дней октября 1943 года мы прибыли в рыбацкую деревушку на Средиземном море, чтобы встретиться с другими участниками намеченного испытания. Мсье Матьё, портовый инженер, и мэтр Годри, местный пристав, были как раз заняты изучением стометрового каната с узлами, вдоль которого предстояло нырять Фредерику Дюма. Во Франции пристав исполняет еще и роль официального свидетеля, а также следователя. Его свидетельство считается достаточным в любой судебной инстанции. Итак, инженер и пристав методично подсчитывали узлы и проверяли расстояние между ними; оно должно было составлять ровно один метр.

Два баркаса, полные зрителей, сопровождали жертву к месту испытания. Второй баркас шел за первым на буксире; на нем находились и мы с Диди, озадаченные вниманием публики. Мы уже обсудили все мыслимые стороны предстоящего эксперимента; Диди перебрал и взвесил все, что только могло случиться, и был готов ко всему.

Все было предусмотрено заранее. Он должен был нырнуть на чистом, спокойном месте, неся на себе новехонький акваланг и пояс с грузом, и спускаться вдоль каната ногами вниз, избегая лишних движений, до наибольшей глубины, какую сможет перенести. Затем он отцепит груз, привяжет его к канату и поспешит наверх. Диди так переволновался в ходе приготовлений, что само погружение казалось ему уже чистой формальностью.

Наш буксир бросил якорь. Глубина двести сорок футов. Небо заволокло тучами, осенний ветерок нагнал мутные волны с белыми гребешками. В воздухе повисла промозглая сырость. Я должен был страховать Дюма и вошел в воду первым. Меня сразу же отнесло, и я с большим трудом пробился обратно к трапу. Настала очередь Диди. Капитан баркаса страшно волновался, видя, как человек покидает судно в такую погоду, и суетился вокруг, всячески стараясь помочь нам. Дюма отдал ему честь в благодарность за заботу и скрылся под водой. Его несколько беспокоила большая тяжесть груза. Уже погрузившись, он обнаружил, что при повороте головы влево происходит зажимание вдыхательного шланга, и вернулся. Я отплыл, чтобы поймать брошенный в воду канат с узлами, и чуть не захлебнулся еще до начала великого события. Дюма снова ушел под воду.

Я посмотрел вниз: Диди погрузился и плыл с помощью рук и ног против течения, в сторону каната. Вот он схватил его; из регулятора вырвались пузырьки воздуха - знак выдоха. Диди немного передохнул и стал быстро опускаться в мутную беспокойную воду, перехватываясь руками по канату.

Все еще тяжело дыша после возни на поверхности, я двинулся следом к своему посту на глубине ста футов. Голова у меня шла кругом. Диди не оглядывался; я видел только мелькание его рук и головы, сквозь бурую воду.

Вот как он сам описывает свое рекордное погружение:

"Освещение не меняет своего цвета, как это обычно бывает при волнении наверху. Я не могу ничего разобрать кругом: то ли близится уже закат, то ли глаза ослабли. Я достиг узла, отмечающего глубину в сто футов. Не ощущаю никакой слабости в теле, однако дышу тяжело. Проклятый канат висит не отвесно, он опускается наклонно в этот желтый суп, причем под все более острым углом. Хотя это меня и беспокоит, я чувствую себя превосходно. Мною овладевает чувство хмельной беззаботности. В ушах гудит, во рту стало горько. Течение покачивает меня, словно я хлебнул лишнего.

Забыты и Жак и все остальные там, наверху. Чувствую усталость в глазах. Продолжаю спускаться, пытаюсь думать о дне подо мной и не могу. Меня клонит ко сну, но при таком головокружении невозможно уснуть. Вокруг меня совсем темно. Я протягиваю руку за следующим узлом, но промахиваюсь. Ловлю узел и привязываю к этому месту свой груз.

Взлетаю вверх, словно пузырь. Освобожденный от груза, болтаюсь во все стороны, цепляясь за канат. Но вот хмель улетучивается. Я трезв и зол от сознания, что не достиг цели. Миную Жака и спешу дальше наверх. Мне сообщают, что я находился под водой семь минут".

Пояс Диди был привязан на глубине двухсот десяти футов. Пристав удостоверил этот факт. Ни один ныряльщик с автономным дыхательным аппаратом не достигал еще такой глубины; между тем Дюма был твердо убежден, что он спустился не ниже ста футов.

Опьянение Дюма объяснялось наркотическим действием азота. Это явление в физиологии ныряльщиков было за несколько лет до того изучено капитаном военно-морских сил США А. Р. Бенке. Мы в оккупированной Франции ничего не знали о его трудах. Мы назвали это явление l'ivrease des grandes profondeurs (опьянение или "отравление" большой глубиной).

Поначалу воздействие глубины носит характер легкого наркоза, в результате чего ныряльщик чувствует себя богом. Если в это время проплывающая мимо рыба разинет рот, ныряльщик способен вообразить, что она просит воздуха, вытащить свой мундштук и протянуть его ей в качестве этакого щедрого дара. Явление это весьма сложное и по-прежнему остается загадкой для физиологов. Капитан Бенке считает, что тут влияет перенасыщение крови азотом. Вместе с тем здесь нет ничего общего с кессонной болезнью: газ химически воздействует на нервные центры. Лабораторные исследования последнего времени указывают на связь "глубинного опьянения" с остаточным углекислым газом в нервной ткани. Испытания, проведенные военно-морскими силами США, показали, что загадочный хмель не поражает ныряльщиков, дышащих смесью, в которой азот заменен гелием. Промышленное добывание гелия производится только в США и , охраняется строгим законом, так что иностранные исследователи не имеют возможности воспользоваться американским гелием. Водород, который также легче воздуха, не уступает гелию в эффективности; но он взрывоопасен и сложен в обращении. Швед Цеттерстрём предпринял погружение с аппаратом, в котором был использован водород, однако он умер во время декомпрессии из-за промаха, допущенного его помощниками на поверхности, и не смог внести особой ясности в этот вопрос.

Я лично весьма восприимчив к азотному опьянению. Я люблю его и вместе с тем боюсь, как страшного суда. Оно совершенно заглушает инстинкт жизни. Фактически сильные люди поддаются ему не так быстро, как неврастеники вроде меня, но зато им труднее восстанавливать контроль над собой. Люди умственного труда пьянеют легко; вое органы чувств подвергаются сильному воздействию, которое очень трудно преодолеть. Зато, одолев опьянение, они быстро приходят в себя. Глубинное опьянение заставляет вспомнить некоторые пьяные сборища двадцатых годов, когда наркоманы собирались вместе и вдыхали закись азота.

Глубинное опьянение имеет одно счастливое преимущество перед алкоголем: никакого похмелья! Как только вы вышли из опасной зоны, мозг моментально проясняется, и на следующее утро нет никаких неприятных ощущений. Когда я читаю отчеты о рекордных погружениях, мне всегда хочется спросить чемпиона, насколько он опьянел!

Самая комичная история, которую я слышал о воздействии давления, рассказана мне сэром Робертом. Дэвисом, изобретателем первого спасательного аппарата для экипажа подводных лодок. Много лет назад при строительстве тоннеля под одной рекой группа местных деятелей спустилась туда, чтобы отпраздновать сбойку встречных стволов. Они пили шампанское и были весьма разочарованы отсутствием игры и шипучести в вине. Разумеется, тут повлияло давление, из-за которого пузырьки углекислого газа остались в растворенном состоянии. Когда же отцы города поднялись на поверхность, вино в их желудках зашумело и брызнуло через рот на манишки, только что из ушей не полилось! Одного высокопоставленного чиновника пришлось отправить обратно в тоннель, чтобы потом подвергнуть декомпрессии.

* * *

Теперь, десять лет спустя после нашего первого несмелого проникновения в стотридцатифутовую зону, женщины и старики достигают этой глубины уже при третьем или четвертом погружении. Летом на Ривьере стало уже обычным появление некоего мсье Дюбуа, выдающего на прокат акваланги и снабжающего соответствующими инструкциями любого, кто пожелает увидеть морское дно. Сотни людей оснащаются аппаратом и смело ныряют в воду. А я вспоминаю, сколько пришлось помучиться Филиппу, Диди и мне, и к чувству гордости при виде снаряжения, которым распоряжается мсье Дюбуа, примешивается легкая досада.

предыдущая главасодержаниеследующая глава


Цифровые библиотеки и аудиокниги на дисках почтой от INNOBI.RU



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100

При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:

"Underwater.su: Человек и подводный мир"